ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ УГЛА В УГОЛ.

Избранные мотивы для написания некоторых стишков.

Искал Поэт простор и волю,

а сам – не далее балкона…

Мораль: какая, на фиг, «доля»?..

Так… Пара долек от лимона.

(Басня о нелегкой писательской доле.)

ПЕРВОЕ ТУДА.

Я Велúк (в смысле том, что – не мелок)!

Ключ держу от основ Бытия,

открывающий множество дверок,

за которыми нет ни … (нрзб).

«Моё Величество».

Если Сократ «знал, что он ничего не знал», то я, например, не знаю даже этого. Я не знаю, знаю ли я, что я ничего не знаю, и в этом неведении, однажды, ушёл дальше Сократа. Этот великий человек из школьного учебника даже предположить не мог, как далеко можно продвинуться в своём стремлении не узнать как можно больше. Забраться в такие дебри незнания и застрять в такой узкой щели, что даже простой вопрос «Что вы там делаете?..» способен поставить вас в тупик.

Я уже много чего не в курсе, но тут меня словно кто подтолкнул. И хотя я успел взять себя в руки, всё же открыл ногой дверь в неизведанное.

То, что я там увидел, было ни на что не похоже и никак не выглядело. Оно не имело вкуса, не имело запаха и, определённо, не имело совести, потому что не показалось мне ни с одной стороны.

- Что это? – спросил я у мужика, который, видимо, приглядывал за всем этим хозяйством.

- Тёмная материя, чего ж ещё! – откликнулся тот, пряча что-то за спину.

И взялся темнить:

- Видишь, что ничего не видишь?

- Не вижу! – признался я.

- Скажешь, что ничего не скажешь?

- Не скажу.

- Понял, что ничего не понял?

- Даже не пытался!..

- И правильно! – согласился мужик, разливая по стаканам. - Потому, как тёмная она, материя эта. Темней не бывает!..

На том и разошлись.

Он считал, что виски разбавлять нельзя категорически, а я – что Байконур надо было строить севернее…

ПЕРВОЕ ОБРАТНО.

«Ты ждёшь наглядного примера,

Каким Искусству дóлжно быть?

Взгляни!.. Милосская Венера

Без рук способна поманить!»

Греки ошиблись в поисках идеальной красоты – вылепили Венеру с руками. Должна была она, по задумке автора, явить миру новую Афродиту Книдскую. То есть богиню стыдливую и потому сообразившую придержать рукой упавшее одеяние…

К счастью, подобная банальность, не осталась не замеченной. Случай, как известно, исправил недоработку и нанёс последний штрих – «отсек, что называется, всё лишнее»…

- Опять Афродита, и опять прикрытая! – развёл руками грек, который спустя тысячелетия откопал статую. – Штампуют их там, похоже? Никакой фантазии…

- Много ты понимаешь в богинях! – возразил ему француз, который заплатил греку за будущий шедевр. – Такую женщину только покажи, так с руками оторвут!..

И как в воду глядел…

Откуда-то явился хозяин острова и, по-турецки объяснил обоим, что поскольку всё в здешней округе принадлежит ему, то и богиня, какой бы она ни была, является частью его любимого гарема.

- А тому, кто в этом сомневается, - заключил турок, -  я оторву пуговицы на шароварах!

- Benedicite!* - воскликнул по-латыни грек.

- Руки коротки! – согласился француз.

И завязалась битва за красоту… Битва, в которой статуя лишилась рук и приобрела, наконец, главное – в ней, как и положено женщине, появилась загадка.

- Какой была Венера с руками? – спорим теперь мы. - Прикрывала она свою наготу или, напротив, подавала тайные знаки? Что держала в одной руке? Яблоко? Хурму? А может, мячик для гольфа?..

Может так, а может и по-другому. На то она и богиня. Для того и возвышается в Лувре над толпами своих поклонников, дабы всякий раз при встрече с ней, в нас возникали восторг и любопытство, и желание придумывать небылицы, вроде вышеописанной.

Думаю, Венера Милосская не против. Ведь ей, как и всякой женщине, не так важно – что о  ней говорят, лишь бы не обходили вниманием. Лишь бы не молчали…

Вот я и подал свой голос. А еще бы и табличку к статуе прикрепил в назидание художникам и неотёсанной публике: «ТОЛЬКО БЕЗ РУК!».

* - В добрый час! (лат.)

ВТОРОЕ ТУДА.

Мне за Правду, однажды, в награду

дали Орден глупца. C’est la vie!..*

Игнорирует Истина Правду,

если Правда не учит Любви!

* Такова жизнь! (франц.)

Сказал я тут одному марсианину, что нет в нём ничего человеческого, так он и обиделся на меня. На правду обиделся! Представьте: сам зелёный, ноги винтом, ртом то ли говорит, то ли слушает – а вот, поди ж ты!..

И ладно бы задел я его чем – голос повысил или посмеялся… Нет! Даже в мыслях такого не было. Просто подвёл к зеркалу для сравнения. Хотя, если уж совсем-то по правде, определённо и не скажешь – имелись у него глаза или нет…

- Вот, - говорю, - взгляни сам… или что там у тебя вместо этого!..

Тут он и обиделся:

- Раз нет ничего общего, то и общаться незачем!

И пропал из виду!.. Насовсем…

- Не любишь ты марсиан! – сделал вывод мой знакомый, с которым я поделился этим случаем. – Взял и обидел ни за что… человека!

И почему-то тоже стал меня избегать!

ВТОРОЕ ОБРАТНО.

«Залившись краской, заалея,

пунцово вспыхнув вдоль лица,

поэт зарделся багровея

в оттенках «красного словца».

(Кумачовое.)

Есть такие писатели, которые уже с пелёнок лишены воображения. Это печальное обстоятельство они компенсируют тем, что берут свои сюжеты прямо из жизни. Их правило: не надо ничего выдумывать, достаточно окунуться в действительность по самую кепку и ходить в народ, как на работу! Круглые сутки они вертятся вокруг нас. Спрашивают закурить, занимают за нами очередь, подсаживаются к старушкам на лавочку, прикидываются мамашами с детьми, но чаще всего – прячутся в мусорных баках, откуда подглядывают и подслушивают нашу жизнь, с целью положить её на бумагу и выдать за свою.

Есть такие писатели, которые высасывают всё из пальца. Из какого именно – не скажу, поскольку сам я такого пальца, который питал бы меня литературно, не имею. Но одно очевидно – высосать столько чепухи, чтобы её хватило на целое собрание сочинений, например, из мизинца, вряд ли получится. Скорее всего, к процессу привлекается нечто иное.

И, наконец, есть такие писатели, как я, за которыми должен постоянно присматривать окулист. Сколько раз ни взгляну на один и тот же предмет, столько же раз увижу в нём новое.

- Что это? – спрашивает меня доктор.

- «Черный квадрат» Малевича.

- А сейчас?.. – и показывает ту же картинку.

- «Битва негров в пещере глубокой ночью» Альфонса Алле. За 22 года до Малевича написал.

- А сейчас?.. – и снова та же картинка.

- «Битва негров в тоннеле» поэта Пола Било. За 11 лет до француза представил.

- Во как!.. – выпучил глаза окулист и выписал мне капли для коррекции точки зрения.

А потом заставил прочесть мелким шрифтом слово «НЕБЕСА».

Я и прочёл:

☼

Не беспокой

НЕБЕС покой!

☼☼

Ударил слог – и чудеса!

Сменился ход смыслопроцесса:

читаю слово "НЕБЕСÁ",

как территорию "НЕ БÉСА"!

☼☼☼

Поэт обязан обещать,

что проявúт о нас заботу:

труды земные превращать

в НЕБЕС полезную* работу!

* - здесь, видимо, опечатка! Правильно читать: небесполезную! (прим. окулиста).

ТРЕТЬЕ ТУДА.

«Я живу средь множества зеркал.

Люди в них – кривое отраженье

Моих мыслей,

                       чувств

                                  и вдохновенья!…»

 (Сам себе однажды я сказал).

«…Выбрался червяк из яблока и показал Адаму язык.

- Червивое! – удивился Адам и дал рассмотреть червяка Еве.

Первую Женщину тотчас стошнило…

С тех пор на Земле остались только Адам и Ева, не вкусившие порченый продукт. Хотя, если уж быть до конца справедливым, остался один Человек, с которым было его ребро».

Так рассказывал старый адептист*, который поймал меня на улице, чтобы поговорить о метафизике. Личность старика была весьма примечательна и, вызывала живой интерес. Язык его был любопытен фантастам, борода – парикмахерам, одежда – химчистке, и только выражение лица не входило в список, поскольку было непроницаемым даже для рентгена.

- Нет на Земле людей, кроме одного Человека! – объяснял старик. – Цезарь, Клеопатра, Леонардо с Джокондой, Ромео, Джульетта… и даже этот молодой нахал, который сейчас, не глядя, прошёл по моему ботинку – всё это один и тот же субъект. Адам, отразившийся множество раз в непостижимой разуму структуре Бытия.

- Один Человек? – переспросил я. – А кто же тогда все эти люди, что спешат по своим делам? И почему они не похожи на меня или я на них?

- А вы когда-нибудь видели себя со стороны? – ответил вопросом на вопрос адептист. – Видели себя снизу, сверху, в инфракрасных лучах, в магнитных, электрических полях и тому подобное? Да что там говорить, окунитесь в мешок с мукой – и то вас уже будет трудно узнать! Так и все мы, ходящие разными путями, носящие разные шляпы и спящие на разном боку, не узнаём себя друг в друге, хотя и представляем собой единое целое.

- А это тоже целое? – поинтересовался я, указывая на двух женщин, которые что-то не поделили между собой у входа в салон красоты.

- Это всего лишь побочное явление у Адама после операции. Называется «межрёберная невралгия».

- Получается, – суммировал я, что, фактически, я сейчас разговариваю сам с собой? То есть  с вами, моим вторым «я»?

- Истинно так! – живо откликнулся старик. – Я – это вы, только оставшийся без рубля в кармане, благодаря моему и вашему другому «я», неприлично обыгравшему меня в карты. Поэтому, возлюбите себя, как себя, и помогите мне, чем сможете!

- Что же я могу для вас сделать?

- Ну-у… - старик почесал подбородок. – Будет достаточно, если вы купите мне билет в Лас-Вегас и оплатите гостиницу.

Так я и сделал. То есть помог самому себе.

Проводил своё второе «я» до вокзала, посадил его на оленя и отправил кататься на карусели в Парке Горького.

* - адепт, идущий за таким же, как сам, в поисках третьего (прим. адепт.).

ТРЕТЬЕ ОБРАТНО.

Я попросил свободу слова,

А мне: «Мужик, тебе какого?…»

(В магазине).

Трудно жить молча, скажу я вам, но уж, видно, такие настали времена! Толерантность не позволяет говорить. И если прежде, выходя из дома, я проверял, хорошо ли завязан на мне галстук, то теперь я слежу за другим – надёжно ли завязан мой рот.

Так и шагаю я в ногу со временем, терпеливый к иным взглядам и образам жизни, опускающий тёмные очки на не свойственное мне поведение и обычаи.

Я шагаю, нарочно сутулясь, чтобы не обидеть ползающих на четвереньках, и не хромаю, дабы все, кто подвернул ногу, не подумали, будто я их передразниваю.

Я обхожу стороной детские площадки, не издаю оскорбительных звуков в консерватории и не пахну ладаном среди атеистов.

Я соблюдаю толерантность, и на вопрос бородатой женщины* «какого цвета мне дать зажигалку?», старательно делаю вид, что мне всё равно, потому что не знаю, под каким сегодня цветом собираются митинговать секс-фантазёры.

Я называю Башкирию Башкортостаном, как того требует диктор из телевизора, хотя мой русский язык не справляется с поволжско-кыпчатским, а логика требует «продолжения банкета» и поминать, в таком случае, все страны на их родном языке. Японию называть Ниппон-Коку а Китай – Чжунхуа Жэнминь гунхэго.

Язык не справляется, но я работаю над собой, и если  до сих пор путаю Хульяку с Титикакой, то исключительно потому, что набивать себе рот кокой и танцевать Маринеру в честь Анны Павловой*** ещё, увы, не стали моей культурной традицией.

Да, я стараюсь быть лучше, чем есть! Я молчу, потому что хочу быть толерантным! Я молчу, потому что, развязав свой язык, непременно посоветую соседке снизу подружиться с клопами, а соседу сверху – найти общий язык с фонарным столбом**. Я призову всех борцов за толерантность сесть на один круглый стол и введу закон, уважающий традиции людоедов и обязывающий приглашать их к себе на обед…

Я бы много ещё чего предложил, потому и молчу. И только иногда, когда повязка на рту мешает чистить зубы, задаю вопросы.

- Не понимаю, - обратился я как-то к участковому. - Почему я должен называть чернокожих братьев афро-американцами, если негры живут не только в Африке и Америке, но и у нас в соседнем подъезде. Целое племя…

- Нелегалы! – тотчас встрепенулся участковый…

И с каким-то диким, для культурного человека, отсутствием толерантности принялся вызывать по рации подмогу.

* - бородатая женщина. Традиционно потрясающая, и нетрадиционно обворожительная, особенно, когда даёт интервью  или расчёсывает бороду. К сожалению неизвестно: то ли это женщина, которая хочет хорошо выглядеть, то ли это мужчина, который прячется от алиментов! (прим. толерант.).

** - и клопы, и фонарный столб – все славные ребята, соблюдающие свои обычаи! У фонарного столба, например, в обычае делать у запоздалых прохожих шишки на лбу (прим. толерант.).

*** - Анна Павлова. Пожалуй, единственная в этом перечне, о ком нельзя ничего толерантно сказать. Так, всего лишь величайшая балерина, бесстыдно завоевавшая своими танцами весь мир. Ничего примечательного! (прим. толерант.).

ЧЕТВЁРТОЕ ТУДА.

Вот, за что я себя уважаю,

так за то, что от фальши бегу.

Только правду в стихах отражаю –

отбиваюсь, как только могу!

(«Моё кредо»)

Уж и не знаю по какой причине, но меня часто принимают за кого-то другого. Дня не проходит, чтобы кто-нибудь по ошибке не хлопнул радостно по плечу или не заключил в объятья. Машут мне платками с пароходов, бросаются шишками в лесу, с индейскими криками выпрыгивают из-за спины, чтобы только потом, разглядев при свете ручного фонарика, принести свои извинения.

Когда-то я эти извинения принимал. «Ничего страшного, мол, со всяким бывает!.. Издалека, дескать, сам однажды дрессировщика с обезьяной перепутал…». Но с недавних пор, даже не знаю почему, перестал отказываться от предложенных мне ролей. Может, потому что заметил искреннюю радость на лицах?

- Простите, Вы случайно не Тот Самый… из телевизора?

- Представьте себе, Тот Самый...

- Фантастика! Мы Вас всей семьёй… каждый вечер… А тут вдруг наяву! Вот чудеса-то!

- Никаких чудес! Вот он я, ваш кумир: простой, как сериал и доступный, как кредит в рекламном ролике. Можете даже меня ущипнуть, но лучше попросите автограф, а то я спешу…

- Пора обратно в телевизор? Понимаем…

И со счастливой улыбкой смотрят мне вслед.

Или:

- Маэстро, я Вас узнала! Вы вчера в Доме музыки потрясающе играли на укулеле… Признайтесь, сложно играть на укулеле?

- Вовсе нет, мадам! Для такой крохотной гитары самое сложное – это вспомнить, в какой карман брюк её накануне положил…

Путают с известными артистами, режиссёрами, художниками. С ныне здравствующими и сотни лет как живущими в энциклопедиях. Принимают за кого угодно, но только не за меня самого.

Но мне это нравится! И потому, стоит только услышать:

- Ах, вы такой галантный кавалер!..

Как я тотчас принимаю себя за другого и качу неподъёмную тележку на другой конец Москвы, потому что дама приняла меня за носильщика, которому катастрофически нечем заняться в третьем часу ночи.

Я соглашаюсь иногда побыть кем-то другим, если этот «кто-то» окрыляет своим присутствием. Мне нетрудно, а человеку будет что рассказать своим внукам. И что с Кафкой встречался, и что с Рубенсом в метро столкнулся, и что с Немировичем-Данченко за одним столиком кофе пил, и даже то, что «не перевелись ещё галантные мужики, своими глазами однажды видела»!

Одно только смущает в этой истории. Не было еще такого, чтобы меня с каким-нибудь хорошим писателем, и, уж тем более, великим поэтом спутали. Зато за версту узнают во мне товарища. Несутся навстречу шумной компанией с поднятой вверх бутылкой «Молле»* и кричат на всю улицу:

- Гений всех времён и народов! Не прячься, мы тебя всё равно видим! Гарик, наливай!..

Это, пожалуй, единственный случай, когда я делаю вид, что ко мне это не относится.

Просто в очередной раз меня опять приняли за кого-то другого!

* - «Jean-Louis Mollet». Французский бренди, изготовленный на основе виноградного спирта, выдержанного в дубовой бочке не менее 7 лет. Обладает янтарным цветом и гармоничным букетом с тонами сухофруктов, ванили и дуба… Лучше один раз выпить, чем сто раз его комментировать! (прим. авт.).

ЧЕТВЁРТОЕ ОБРАТНО.

«Не всё, что птица – соловей,

Не всё, что синее – синица.

Как просто можно ошибиться,

Назвав похожими людей!

Иначе, судя по педалям,

И трактор родственник с роялем!»

Дал я как-то одной Стрекозе почитать басню Крылова. А у неё, скажу, зрение-то не как у нас, у людей. У неё на одну картинку приходится сразу несколько одинаковых. А потому прочла она эту басню за один раз так, как бы мы её прочли за сотню. То есть так, что уже и наизусть знала, и мнение своё уже могла высказать по праву.

«Попрыгунья стрекоза лето красное пропела…»

– Как сейчас помню! – оживилась Стрекоза. – Были такие мероприятия. Назывались «концертами в рабочий полдень». Это, чтобы «песня строить и жить помогала», мы, артисты, муравьям оказывали шефскую помощь. Кто пел, кто плясал, кто басни, того же Крылова, рекламировал. Одним словом, ободряли народ, чтоб соломинка на плечах бревном не казалась, а по-научному – кормили трудящихся духовной пищей на бескорыстной основе.

– Ишь ты! – удивился я. – Прямо, как у людей!

И даже вспомнил все эти «красные уголки» в обеденный перерыв.

Народу в комнатке – не протолкнуться. Скрипичные ключи – вперемешку с гаечными, а общий настрой таков, что повсюду зал и везде сцена:

– Добрый вечер, дорогие труженики (лёгкой, нелёгкой) промышленности!

Всеобщие аплодисменты.

– Поздравляем вас с получением (вымпела, грамоты, значка)!..

Всеобщее: «Ура-а!.»

– А сейчас, дорогие наши (кого здесь только нет!), послушайте, посмотрите и окунитесь!..

Всеобщее: «Браво! Бис!»

А в конце – улыбки, рукопожатия, цветы и непременное:

– Спасибо! Приезжайте еще!..

– Обязательно приедем…

– Будет трудно – обращайтесь!..

– Обязательно обратимся…

И так всё лето!..

А когда «зима в глаза накатила», вспомнила Стрекоза, что есть куда приехать и к кому обратиться:

– Добрый вечер, дорогие труженики!..

А в ответ ей с порога:

– А не пойти ли тебе… поплясать?!..

– Хорошая басня! – неожиданно удивила меня Стрекоза. – И автор талантливый, и Муравей – герой, и всё, как в жизни – по справедливости…

– По справедливости?! – возмутился я. – Оставил артистку без средств, на морозе, в одном лёгком платье?..

– Бывает такое… – пожала плечами Стрекоза. – И вроде бы молодец, и вроде бы герой, но… не мужик, понимаешь? Не мужик!..

Сказала так, а сама носом захлюпала. Кажется, и не бывает такого, а всё одно видно – переживает…

Да что там скрывать! Хотел я, уже было, и сам расстроиться. Хотел, уже было, и Крылова не полюбить. И много чего уже хотел было… Как, по счастью, вспомнил, что Стрекоза – насекомое сильное. Случись такое в действительности – перекусила бы героя пополам и, глядишь, с иной моралью в литературу вошла.

С какой моралью? Не знаю. По крайней мере, не мне её муравьям читать!

ПЯТОЕ ТУДА.

«Летит тарелка с винегретом,

За ней – бутылочка «Анжу»…

А я к чему сейчас об этом?

Ну, ладно… вспомню,  расскажу!»

Если вы любите свой город и считаете его своим домом, то вам будет понятно, почему в один тёплый июньский вечер на лавочке в сквере, что у Новоспасского моста, я сидел в одних домашних тапочках и пил коньяк.

Я был у себя дома. По светящейся ряби экрана моего телевизора проходили речные трамваи; по коридору набережной сквозь тюль листвы было видно, как взад-вперед прогуливаются мои соседи и слышно, как кто-то плещется в моей антикварной ванне, то есть в пруду, в котором когда-то Карамзин прервал свои отношения с «Бедной Лизой».

- Ах, как хорошо быть дома! – сентиментально воскликнул я. Но, в отличие от Карамзина, моё «Ах!» прозвучало не, как у него в «Бедной Лизе», двадцать семь раз, а всего лишь один.

- Да, хорошо! – согласился кто-то рядом.

Это был мой сосед. Судя по мольберту, который он держал в руках – студент консерватории. Он незаметно вошёл в открытую дверь сквера и теперь сидел на моём диване.

- Хороший коньяк… – предложил ему я.

И мы выпили. А потом ещё…

- В нашем городе мы везде дома! – таков был восторженный смысл наших тостов.

Мы согласились, что все здания в Москве – это комнаты большой коммунальной квартиры. Рестораны – это кухни, офисы – домашние кабинеты, магазины – большие холодильники и шкафы, набитые всяким хламом впрок. Мы выяснили, что мосты – это лестничные клетки в подъездах, и  что все парки в квартире обладают полезной жилой площадью, в то время как некоторые площади абсолютно бесполезны.

Мы решили, что такси – это лифт, который за деньги может переместить вас по горизонтали; и единодушно пришли к выводу, что останкинская башня – это балкон, с которого можно не только посмотреть на свои проблемы сверху, но и плюнуть на них.

И, наконец, мы долго не могли понять, что такое Кремль, Белый дом и тому подобное. Как назвать эти комнаты, если там круглосуточно, не смыкая глаз, «служат народу»? Но, потратив на споры чуть больше положенного коньяка, все-таки пришли к консенсусу, обозначив для себя эти скромные чуланчики, как «комнаты для прислуги»…

И всё это был наш дом. Один на всех и у каждого свой. Знакомый и не распознаваемый с первого взгляда.

Начинало темнеть. Это оранжевый торшер в виде Солнца, потеряв устойчивость, незаметно съезжал за крышу телевизора. Экран рябил. Из ванны пруда выбирался последний упавший в него рыбак. По всем коридорам и лестничным клеткам зажглись огоньки.

А мы так и сидели на диване, говорили о Москве и не собирались расходиться по своим комнатам.

И было неважно, что я своим видом вызывал подозрения у одетых в костюмы прохожих, как и неважно, что студент консерватории оказался профессором математики, а мольберт он нёс в подарок приятелю. Мы просто никуда не спешили потому, что уже находились у себя дома и пили хороший коньяк.

Ну, сами подумайте, куда нам было торопиться?!..

ПЯТОЕ ОБРАТНО.

«Любимая!

Люби моя!»

(Письмо влюблённого чукчи).

«Есть такая птичка, шалашник называется. Нарочно для признания в любви строит домик и украшает его разноцветными лепестками и ягодками. Воткнёт лепесток между прутьев и отскакивает в сторону, чтобы посмотреть – красиво или нет. Уйму времени тратит на внешний вид «райского уголка», и всё ради создания эффекта перед предметом своей страсти…»

- Все мы шалашники, когда влюблены! – подумалось мне однажды в театре. Я сидел в первом ряду и, затаив дыхание, следил за тем, как герой объяснялся героине в своих чувствах.

Вот, где было настоящее искусство! Шалашник бы с ветки рухнул! Какой возвышенный слог! Какая красота эпитетов и сравнений! Вязь и кружева! Чувствовалось, что драматург выпил не один литр кофе и сломал не одну спичку, стараясь найти нужные слова и чем прикурить.

Я был в восторге! После каждого монолога героя мне хотелось вскочить и в благодарность снять перед ним ботинки, а после каждой любовной песни – выйти на сцену и извиниться за то, что с детства был лишён высшего музыкального образования.

О героине я уже как-то забыл. Да и, говоря откровенно, её скромное мнение уже мало кого интересовало. Мы с публикой наслаждались высокой поэзией, а героиня то ли не смогла дотянуться до неё и ушла в кулисы искать стремянку, то ли от счастья упала в оркестровую яму…

- Вот как надо изъясняться в любви! – повторял я в антракте, взбудораженный силой искусства. – Вот как надо работать над формой!..

Я прятал глаза от собравшихся в буфете театралов и старался стоять в очереди незамеченным. Мне было стыдно за себя. Мои герои никогда не говорили сонетами и никогда не облекали свои чувства в пышные букеты слов. Будучи влюблёнными, они либо молчали и глупо улыбались, либо мололи такую чепуху, что даже женщине-космонавту было не разобрать, на какую звезду они её зовут. Сами же герои объясняли мне это тем, что «не могут выдавить из себя ни одной красивой фразы по причине спазма в груди и беспричинной мутности в сознании». Чувство любви, говорили они, захватывало их настолько, что «оно мешало им сосредоточиться не то, что на рифме, а даже на её отсутствии».

- И вообще, ты уж, как автор, определись: кого и что мы должны любить? – капризничали они. – Себя и своё чувство или женщину, которой это всё предназначается? Если себя, то искусство тебе в руки, а если женщину, то закажи себе что-нибудь в буфете и не парься!..

Одним словом, мне было так стыдно за себя и за своих героев, что я вместо привычных восьми бутербродов съел только семь, и те без всякого удовольствия.

Впрочем,  и такое количество подействовало на меня успокаивающе.

- В конце концов, это мои герои. – Сказал я себе. – Правы они или нет, но они мои! И если для них сам предмет воздыхания важней умения подкатываться к этому предмету, то мне ничего не остаётся, как встать на их сторону…

Я тотчас спустился вниз и примкнул к той части зрителей, которые спешно покидали бесконечное шоу под названием «любовь к себе» и забирали в гардеробе свои шляпы.

… Уже только дома я вспомнил продолжение статьи про вышеупомянутую птичку.

«На самом деле, домик шалашника, – сообщалось в ней, – это своего рода квартира холостяка, которую он использует, чтобы соблазнить самку… Получив отказ, шалашник, не бросает свою затею, а, напротив, с удвоенной энергией продолжает создавать новые шедевры дизайна, с целью привлечь других самок, которые ещё не побывали на его блестящей «выставке»…

И так продолжается до тех пор, пока какой-нибудь из них не станет его жалко!»

ШЕСТОЕ ТУДА.

«Я часто думаю – э-по-ха!…

Хотя, чего я в ней нашел?…

Но то, что думаю – неплохо!

И то, что часто – хорошо!»

Как-то зимой лёг я спать и заснул. И приснился мне удивительный сон: будто я сплю и вижу сон, в котором сплю и вижу сон, как я сплю и вижу сон, где я сплю… В общем, ушёл я  в своих снах так далеко, что настала пора и «честь знать». Да только вот загвоздка: чтобы проснуться окончательно, надо было до первого сна через все эти прочие обратно пройти! Делать нечего, стал я просыпаться по очереди и определять каждый сон – наяву он или нет?

Глаза открыл – вижу утро. За окнами – вроде бы и зима, а настроение – прямо болдинская осень. В окно выглянул – мать честная!..  Сам Александр Сергеич!.. Само «наше всё» сидит в сугробе и съехавшую набок шапку поправляет! Не с пером в руке, не с отвращением к царскому режиму, а по случайным прохожим снежками бросается! А чуть поодаль – шум, гам. Это критики на митинг собрались. Грозят кулаками в сторону «поэтического солнца», и баннер развернули поперек двора: «Такой Пушкин нам не нужен!».

Собрался я уже было возмутиться, но тут мне кто-то сзади руку на плечо положил и дыхнул портвейном.

- Лишний я человек! – пожаловался Онегин. – Я вот даже сейчас выпил лишнего!..

И пошел отсчитывать шаги до тридцати двух…

– Ага! – думаю. – Знаем,  куда дело клонится! Читали классику!..

И живо проснулся.

А за окнами – утро и зима… но уже совсем другая. Метель кружит, вокруг всё в серой пелене. И парочка на соседнем балконе. Сошли прямо с учебников по истории:

- Вот тебе, батенька, зеркало в подарок! – говорит вождь пролетариата. – Смотрись в него, как-никак, девушка!

- Что за зеркало такое? – возмущается «девушка». – Показывает меня старой, да ещё с бородой?

- А это я его, батенька, из Толстого сделал, – хихикает вождь. - «Зеркало русской революции» называется!..

С ужасом выбежал я из этого сна, и попал в другой. Там по телевизору предлагали в связи с успешным окончанием ядерных испытаний переименовать Институт имени Курчатова в Институт имени Лысенко…

… В скольких снах я так просыпался – не считал. Но чем ближе дело шло к последнему пробуждению, тем трудней мне становилось определить – сон это или нет. Да и как могло быть иначе, если день всякий раз начинался с того, что было знакомое утро, была обыкновенная зима, и происходили события мало чем отличные от реальности?

Поэты бились на боксёрских рингах, стоматологи боролись за танцы на льду, вороны учили  соловьёв петь, а все остальные – брали друг у друга интервью и выдавали премии.

Но, наконец, наступило утро, когда я понял, что окончательно проснулся!

Включил телевизор, а там известный друг одного религиозного священника перекрестился в обратную сторону и запел: «Однозначно звучит колокольчик»!..

– Слава, Богу, проснулся! – обрадовался я, и, на всякий случай, взял газетку полистать.

А в ней статья, где читателю объясняют, что «Пушкин потому всем известный, что его грамотно «раскручивали» двести с лишним лет!

- Всё в порядке! – окончательно решил я. – Хотя и дурацкая, но реальность!

И занялся уборкой на своём письменном столе. Перебирая бумаги, в руки попалась затрёпанная от времени моя трудовая книжка. Я с любопытством открыл её на последней странице и с удивлением прочёл: «Уволить сочинителя т. Беляева И.В. по статье В.И. Ленина «Как нам реорганизовать рабкрин!»…

ШЕСТОЕ ОБРАТНО.

«Я не завистлив. Вот досада!

Не те, видать, мои «высоты»…

Чтоб быть Сальери, всё же надо

хотя б, как минимум, знать ноты!»

Если встреча двух школьных товарищей после недельных каникул, обычно сопровождается радостным рукопожатием и взаимным обменом подзатыльниками, то через тридцать лет, та же встреча уже носит совсем иной характер. Тот, кто считает себя состоявшимся в жизни, спешит поделиться с менее удачливым приятелем своими достижениями, подчас с единственным намерением вызвать у последнего чувство зависти.

- Это тебе не стишки кропать! – язвительно изрёк мой бывший сосед по парте, когда-то пухлый и розовощёкий, а теперь нездорового цвета сухофрукт.

Он водил меня по своему загородному дому, который больше смахивал на огромную пещеру Али-Бабы, где в качестве сорока разбойников выступала многочисленная прислуга и зловещего вида охранники.

- Полторы тысячи квадратных метров по пяти тысячам долларов за квадрат, не считая семи новых пристроек в перспективе! – искушал он меня цифрами. - Двадцать комнат, шесть спален, две гостиные и чердак по всему периметру!.. Каково тебе?

- Разумеется! – восклицал я, не представляя, что говорят в таких случаях.

- А что скажешь про семь душевых и пять туалетов, три из которых, с выходом в бильярдную?

- Здорово! – отвечал я, хотя и не мог с определенностью сказать, что в этом хорошего.

- Бассейн из малахита! За всю жизнь не заработать! Может менять температуру, цвет воды и самоочищаться после каждого захода в него! Ну, признайся, хотел бы такой иметь?

 - Ещё бы! – признавался я, хотя меня и смущала перспектива плавать в бассейне, который принимает тебя за больного чесоткой…

Экскурсия по сокровищам длилась не менее трёх часов. За это время я познакомился едва ли не со всеми дверными ручками и в полной мере оценил все достоинства эксклюзива, дижестива и абразива. Но, видимо, этого оказалось недостаточно, потому что хозяин дома вдруг остановился.

- А ещё у меня краны в раковинах из золота! – сказал он. – А у тебя, небось, из китайских железок?

- Наверняка из китайских! – Мне отчего-то стало смешно. – Каждый год меняю…

- И машина не по размерчику, ногами в руль упираешься?

- Почти так!.. Но откуда ты?..

- Да я всё про тебя знаю! – отмахнулся бывший товарищ. – И как живёшь, и где, и с кем – всё знаю! И книжки твои читал, и на концертах бывал, и даже то, что недавно с водки на коньяк перешёл.

- Ну, уж это-то откуда?..

- А потому что завидовал тебе! Ещё со школы! Ох, как терпеть тебя, везунчик, не мог! Все слухи и сплетни собирал, и все эти годы незаметно рядом был, чтобы только узнать, как ты, зараза, процветаешь?

- Всегда был рядом?!..

- Ближе некуда, квартиру в соседнем с тобой подъезде купил.

- А завидовал-то чему?

- Умел ты всегда народу мозги запудрить! Что учителям, что девчонкам, что читателям… И тебе всегда верили. Думали, правду говоришь. А на самом деле, врёшь всё! Не было ничего такого!..

Мой школьный приятель еще долго исповедовался в зависти, а я молчал и смотрел на него с изумлением. Тридцать лет рядом был человек, а я даже не догадывался об этом!

Прожить со мной бок о бок столько времени не удалось, увы, даже близким друзьям, а у него, моего недруга, получилось! Прямо хоть сейчас на плакат: «Возлюбите завистников ваших, ибо только они всегда помнят о вас!»

- Спасибо, тебе, Хомяк! – невольно поблагодарил я товарища, которому уже давно не шло это школьное прозвище.

- Ешь на здоровье, Чайник! – охотно откликнулся тот.

И мы пожали руки и, не сговариваясь, отвесили друг другу подзатыльники.

СЕДЬМОЕ ТУДА.

«Ты любишь Ге, а он – Мане…

О вкусах спорить мало толку! –

Заметил тот, кто втихомолку

Любил в подъезде… «Каберне».

Менеджера, с манерами королевского откупорщика океанских бутылок, звали Эдуард. По крайней мере, так утверждала надпись на его бейджике, и именно таким я увидел его на мероприятии, проводимом по случаю дегустации элитных вин. Судя по  измождённому лицу и нервному тику, это был человек, ведущий здоровый образ жизни и презирающий вредные привычки. Поэтому, не удивительно, что когда в самый разгар дегустации я с опозданием появился в дверях и поприветствовал собравшихся, Эдуард с подозрением посмотрел на меня, несколько раз хлопнул глазом и спросил:

- Это кто?..

- Не обращайте внимания, это Гарик! – Успокоили его. – Он здесь просто посидит.

- Его дома не с кем оставить! – добавил кто-то.

И я, стараясь не помешать таинствам маркетинга, бесшумно растворился на задворках общего стола.

Подмигнув собранию, менеджер продолжил, видимо, прерванную до этого, мысль.

- Одна бутылка моего элитного вина стоит тысячу долларов, - сообщил он, извлекая из металлического кофра нечто в тёмном стекле, - а вот, сколько стоит двенадцать бутылок – коммерческая тайна!

- Жаль, что среди нас никто не умеет умножать! – огорчился я. – А то бы раскрыли тайну!

На меня тотчас зашикали.

- Попробуйте этот редкий напиток! – произнес Эдуард, делая вид, что меня нет. – Оцените его несравненный вкус!.. – и капнул всем по несколько капель в стаканчики.

Я взял свой и заглянул внутрь. Стаканчик был пуст. Содержимое размазалось по стенкам, не дойдя даже до середины. Я попробовал вытряхнуть его себе в рот, но безуспешно.

- Почувствуйте, как раскрывается этот сложный букет ароматов, отдавая нам цветочные ноты кожи, мускуса, дичи и хлева!..

Все уткнулись носами в «букеты». Я понюхал свой, но кроме запаха пластика ничего не уловил.

- Виноград – это единственное растение, вино из которого, в большинстве случаев, не пахнет самим виноградом! – пояснил Эдуард.

- Удивительное вино! – подтвердил я. – Совсем не пахнет вином!

На меня снова все зашикали.

Я попробовал лизнуть стаканчик, но укоризненный взгляд соседа справа остановил меня.

- Вино надо нюхать в три этапа! – В голосе Эдуарда звучали нотки презрения. – Сначала налить в бокал и понюхать, затем повертеть его в руке и сделать носом вдох,  а потом поставить на стол и подождать, пока он не насытится кислородом…

- А-а, ну, это совсем другое дело!..

Я сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Затем покрутил стаканчиком перед носом у чьей-то болонки, которая всё это время пыталась порвать мне носки, и стал, как было велено, чего-то ждать, а когда почувствовал, что мне самому не хватает кислорода, поставил стаканчик на голову соседа и, упав лицом на скатерть, понюхал её.

- Quel scandale!* – прогундосил кто-то с насморком. – Comment indécent!**

Потрясённый Эдуард побледнел до фарфора и, машинально налив себе полный стакан элитного напитка, одним махом осушил его. Причём, даже не понюхав!

Поднялся невообразимый шум.

Что происходило дальше я, к сожалению, так и не узнал, потому что меня, в конце концов, выставили за дверь.

В поисках правды я забрёл в местный бар.

- У вас есть что-нибудь эксклюзивное? – поинтересовался я у конопатой буфетчицы. – Но только, чтобы сразу – налил и выпил?

- Дома есть!.. – Загадочно усмехнулась та и поправила на груди фартук.

* - Какой скандал! (фр.)

* - Как неприлично

СЕДЬМОЕ ОБРАТНО.

«Кому не «светит» день червонцем,

Не плача, следуйте за мной:

Пусть  место занято под солнцем,

Зато свободно под  луной!»

(Ночной призыв.)

Помните такую замечательную «игру в стулья»? Если нет, я напомню. Это когда вокруг пяти табуреток бегают шесть человек, а потом по свистку каждый пытается занять своё место. Тот, кому ничего не досталось, выбывает и идёт жаловаться родителям. Остальные дети продолжают игру до тех пор, пока из всех убранных стульев не останется один. На нём и восседает победитель. Как правило, им оказывается тот, у кого острей локти и шустрей филейная часть. Так вот… Сколько ни играл я в эти «стулья» – ни разу не побеждал! Кроме одного случая, когда своему сопернику, ножку подставил. И не потому, что хотел выиграть, а всего лишь отплатил ему за синяки, которые он мне наставил, пока дурным носорогом ломился к своей цели. Грохнулся «непарнокопытный» и вместе со мной оставшийся стул в щепки разнёс. Так что поздравления я принимал стоя. А когда мой соперник заплакал, признался я в своей «не чистой игре» и в знак примирения ему даже ножку от стула подарил…

А к чему это я? Ах, да… К тому, что всякий ищет своё «место под солнцем», как умеет. А когда находит, падает на него и считает себя победителем. И никому не даёт на него садиться, потому что мыслит его по заслугам своим.

А вообще-то, как определить, на своём ты месте или на чужом? Как понять, своим ты делом занимаешься, или крадёшь его у кого-нибудь?

Когда в первый же день, после поступления в театральное училище, тебе говорят, что «ты, бездарь, нагло занявший место, на которое из-за тебя не попал будущий гений!», то с радостью понимаешь, что всё наоборот! Что ты на своём месте! А упреки – только педагогическая уловка, дабы тебе было стыдно трудиться в полноги.

И когда, в споре с тобой, чиновница от культуры, предупреждает, что она «Не пустое место, с которым можно безобразить!» или «Между прочим, Беляев, в отделе культуры дураки не сидят, все что-то делают!» – ты так же понимаешь, что в этой, с позволения сказать, культурке тебе места нет. И не заришься на чужое!

Но как быть в других случаях?

Например, на чьём месте главный редактор газеты в маленьком городке, который на просьбу откликнуться рецензией на мою пьесу, заверял меня с готовностью:

- Будет тебе критическая статья! Вот только разберусь со свинофермой!..

Или взять автора памятника в том же городке к юбилею известной сподвижницы Степана Разина. На своём месте был скульптор, когда сделал всё, кроме головы, потому, что понятия не имел, как выглядело это милое историческое лицо? Своим занимался делом, когда, благо праздник уже «на носу», взял и срезал скульптуре грудь, приделал голову Ильича, а из того, что оттяпал, смастерил кепку и вложил в вытянутую руку? Так и простоял памятник несколько лет с поднятой рукой поперёк проспекта. Даже название получил – «Ильич ловит такси». А потом и вовсе, перенесли его в центральный парк, где он и стоит до сих пор: спиной к Спасо-Преображенскому собору и рукой, предлагающей дамскую грудь всем выходящим из здания Общества глухонемых…

Впрочем, что говорить о других? Порой, я и сам не вполне уверен, своим ли делом занимаюсь и на своём ли месте сижу. Наверняка, в моём кресле кто-то лучше бы выглядел. И стишки бы сочинял не такие короткие и учительствовал бы не так

откровенно, да и, что там говорить, чаще бы брился, когда фотографировали. Так вот нет же! Сижу, пишу, занимаю чужое место, в то время как меня, может быть ждёт другая табуретка! Взять хотя бы место учителя… А что? Ученики, цветы, пенсия! А главное – делать ничего не надо! Что ни скажешь – всё закон, всё строго в тетрадку и знать назубок, иначе «завтра в школу с родителями!»…

- Чем занимаешься, двоечник? – педагогически спросил я своего сына, который уже полчаса как слонялся по квартире, переворачивая её вверх дном.

- Ищу своё место в жизни… – Неприветливо буркнул он.

- Тогда, надеюсь, ты помнишь, о том, что «не место красит человека, а человек место»? – начал было я свой первый урок.

- Бывает, что и место красит!..  – Огрызнулся «ученик» и показал мне свой тыл. – Если краска ещё не высохла!

Я, как учитель,  хотел ему сурово возразить, но не смог…

До меня с его джинсами уже успела поговорить какая-то невоспитанная скамейка!

ВОСЬМОЕ ТУДА.

«Я и сам шагать хочу

наравне с эпохою.

Мне эпоха по плечу,

только я ей по… (нрзб)!»

Были такие времена, когда все люди в нашей стране считались «винтиками в машине государства» и очень гордились этим. Если в детстве человека ещё можно было спутать с какой-нибудь шпулькой, то к моменту получения права голоса, он уже со всех сторон выглядел, как абсолютный болт. То есть с правильной головкой под ключ и зажимной гайкой, которая следила за тем, чтобы болт не шатался где ни попадя и не болтался абы в чём. И не было большего счастья для каждого болта, чем ощущать себя неотъемлемой частью того места, куда его, согласно чертежу, пришпандорили отвёрткой…

Был бы и я, наверное, так же счастлив, если б не одно обстоятельство: винтик из меня получился, увы, никудышный. То ли в резьбе дефект какой был, то ли просто в голове винтиков не хватало, но куда бы меня ни прикладывали – ни подо что не подходил!

Я не стал пионером и не смог в полной мере оценить подвиг Павлика Морозова, который променял своего папу на пионерский галстук. Мой мышиного цвета школьный пиджак никогда не украшал красный комсомольский значок. Я не умел ходить строем, бить в барабан, и всегда числился последним, кто войдёт в «рай» коммунизма, и первым, кого оттуда вышвырнут. Так что, если я и мог быть для кого-то примером, то скорее таким, какой обычно приводят, чтобы человек начал икать.

Да и чему у меня можно было научиться, когда, зная о моей бесполезности, как винтика, жизнь предлагала мне только то, что оказывалось никому не нужным, потому как ни во что не вставлялось? А уж когда прежняя машина развалилась, и время построило новую, то и вовсе выяснилось, что такому винтику, как я, есть только одно место, которое иногда показывают, прежде чем захлопнуть перед носом дверь.

Так и не стал я с тех пор частью целого! Не ввинтился, как говорится, в общий процесс! Вертелся, как мог, сам по себе, и нигде при этом не был своим!

Кино ужасалось моей «театральщиной», а театр, в свою очередь, советовал «с лупой поискать блох» в кино. Телевидение тошнило от моей «литературности», а литература кашляла от возмущения и отправляла меня на Арбат продавать свои сценарии вместе с матрёшками. Поэты посылали к прозаикам, прозаики к драматургам, драматурги к критикам, а те, соответственно, посылали уже туда, куда обычно долго идут посылки…

- Ничего не поделаешь – бракованный винтик! – всякий раз говорил я. – Увы!..

Пока однажды не встретил такого же, как сам. Он был постарше, поржавей и с дефектом, не чета моему. Короче, он вообще был без резьбы и без шляпки!

- И в чём проблема, солнце зелёное? – изумился он, выслушав меня. – В этом нет никакой проблемы! Если ты считаешь себя винтиком, тогда, действительно, ты хуже всех, а если не винтик, то можешь оказаться кем угодно, в том числе и самим собой! – и добавил – Я, например, считаю себя самым счастливым человеком на земле, и поэтому не хожу, а летаю!..

И побежал молодым альбатросом, едва передвигая ноги и постукивая костылём, к трамвайной остановке.

Я не стал дожидаться, когда он исчезнет в облаках, и, расправив крылья, тоже полетел!..

Туда, где меня ждали объятья моей личной гайки, с которой мы совпали не по резьбе и не по диаметру, а по дурацкой тяге друг к другу и желанию быть единым целым. Туда, где я не боюсь делать глупости, и где мой никчёмный опыт всегда превращается в полезный. И где всё, что не имеет никакого значения для остальных, вдруг обретает заоблачную цену и становится главной удачей в жизни.

Для меня, разумеется!

ВОСЬМОЕ ОБРАТНО.

Хоть «спать ложись», хоть «песни пой» –

судьбу протезом не обманешь!

Мы всё смеёмся над собой,

хотя без слёз уже не взглянешь!

Вы когда-нибудь замечали, как авторы смеются над своими шутками? Я наблюдал и скажу вам, что нет веселей и счастливей на свете человека, чем автор, от души заливающийся смехом над собственными выдумками.

Нет смысла такому рассказывать что-то своё. Он не станет вас слушать. Он будет зевать, кряхтеть, ёрзать на стуле и ждать, когда вы, наконец, замолчите. В лучшем случае сделает вид, что всё это он уже где-то слышал, а в худшем – предложит свой вариант.

Нечто подобное происходит в компании, где все донимают друг друга анекдотами.

Истязание юмором обычно идёт по кругу. Кто-то один рассказывает, остальные, в ожидании очереди, нервно чешутся. Где уж тут вникать в чужую шутку, дай Бог, не забыть свою! При этом каждый, дождавшийся «звёздного часа», почему-то считает за правило предупредить остальных, что расскажет сейчас «очень смешной анекдот», хотя, по логике, какой он – решать не рассказчику, а слушателям. Именно поэтому, заслышав в толпе чей-то одинокий гомерический смех, вы можете быть абсолютно уверены, что он принадлежит тому, кто только что поделился с миром своим чувством юмора.

Я тоже иногда бываю автором. И так же, как все, икаю от смеха и сморкаюсь в платок от собственных находок. Так же, как все, восторгаюсь поступками своих персонажей, которые лихо сшибают на своём пути все мои сюжетные препоны. Как и многие авторы, жонглирую буквами и хохочу над фразой «мальчик для бритья» и падаю со стула, отметая фразу «с милым рай в шалаше», потому что «с мылом рай в шалаше» выглядит не менее актуально…

Наконец, так же как и у всех, настаёт день и час, когда мне требуется слушатель. И тогда я отвлекаю от дел своих близких. Читаю им долго, громко и в лицах. А потом жду аплодисментов.

- Ну, как вам?..

И вижу глаза, полные доброты и сочувствия.

- Гарик, что-то ты плохо выглядишь!