9.

«Вернул картину антиквару,
когда узнал, что полотно
принадлежит не Ренуару,
а только творчеству его».

Если верить искусствоведам, то все, без исключения, авторы не имеют к своим произведениям ровным счетом никакого отношения.
Оказывается, писатель не сам пишет свой роман, он (этот роман) всего лишь каким-то чудесным образом «выходит из-под его пера». Перо, подчёркиваю, обладает полномочиями разрешать: чему выходить из-под него, а чему нет.
Картина не является результатом деятельности художника, но считается «работой его кисти». Так и говорят: «Этот пейзаж – работа кисти художника такого-то». Чем в это время, отдельно от своей кисти, занимался сам художник – неизвестно.
- Что движет мной, когда я пишу? - спросил я себя однажды и, на всякий случай, проверил - хорошо ли заперта входная дверь.


8.

«Хожу за Вами ежечасно,
и по пятам, и вообще...
Нет, я люблю Вас не напрасно,
а просто втуне и вотще!»

Когда-то юного Александра Сергеевича в лицее учили писать в соответствии с тогдашним правилом «высокого штиля». Так, например, нельзя было сказать «выкопав колодцы», но, обмакивая гусиное перо в чернильницу, поэт старательно выводил на века: «изрывши кладези».
Сегодня отсчёт возвышенного, как правило, начинается с самого низа, а поэтические образы возникают, подобно грибку, где-то между пальцами ног. Высоким слогом теперь считается всё, что поднялось до уровня колена, а «высшим пилотажем» – что «эксклюзивно» затерялось в области пупка.
- Какие Ваши творческие планы? - спросили одного престарелого классика.
- Как можно меньше нагадить! - ответствовал он.


7.

"Приснился сон вчера дурацкий:
две дрожки сшиблись на мосту.
«Вон из Москвы!..» - ругался Чацкий,
а Три сестры: «В Москву! В Москву!..»

Чацкий – это такой положительный герой, который, бог весть сколько, протаскался на стороне, а потом без приглашения ввалился к женщине с первыми петухами.
- Чуть свет и я у ваших ног!..” - заявил он с ходу и заодно поднял на ноги весь дом.
Бедняжка Софья, которая перед этим всю ночь не спала и сейчас только-только собиралась вздремнуть вынуждена была терпеливо выслушивать пространный монолог Чацкого о самом себе. Далее известно:
- Что? Удивлены? Не ждали? Ну, тогда «вон из Москвы»!.. - рассердился Чацкий. Обозвал всех по имени, вызвал такси, то есть карету, и только его и видели...
А вот дамы из чеховского трио, напротив, всю пьесу рвались в Москву, но по неизвестным причинам, никак не могли туда попасть. То одно, то другое... Прямо заколдованный круг какой-то! Им бы отправиться своим ходом, благо не так уж и далеко - глядищь, к вечеру могли бы спокойно прогуливаться по Тверской. Так нет же...
Впрочем, как бы то ни было, а сёстры, наконец, запрягли и тронулись в путь...
Наверняка бы доехали, если б не встретился положительный герой!


6.

«... А вдруг легла я слишком рано
в основу данного романа?»
(Сомнения героини.)

Всем известно, что классическая литература – это когда ни одного слова впустую! Где ни копни – всюду либо корни, либо семена... А бывает, что и вовсе такое, чему ещё даже и названия нет. Скажем, скрытые в тексте напоминания Великих о себе. Бери их в качестве эпиграфов и пользуйся на литературное здоровье!
Вот они, эти, подлинные тексты, взятые наобум у классических авторов из их произведений:

«Уж на равнине по холмам
Грохочут пушки…»
(Пушкин А.С. «Полтава»)

«Блестит речное зеркало, и гордый гоголь быстро несётся по нём…»
(Гоголь Н.В. «Тарас Бульба»)

«Много бывает… особенно у чехов.»
(Чехов А.П.)

«Скот у меня исключительно гэйлендской породы…»
(Скотт Вальтер «Уэверли»)


«По руке… По ноге… По всякому…»
(По Эдгар)

«Верность, верность – вот что главное!..»
(Верн Ж.)

и т.д.

Вот такая получается... эпиграфомания! И можно только догадываться – что после такой прелюдии ляжет в основу будущего романа!


5.

"... Сегодня выпил литр виски...
Зато тошнило по-английски!”


У Музы была мама. Преподаватель английского языка. Она боготворила бывшего мужа дочери и, как следствие, терпеть не могла её нынешнее увлечение. Поэтому со мной она предпочитала разговаривать, исключительно, по-английски.
- Гарик, хау ар ю? Вот ду ю синк эбаут Дебюсси, фор экзампл?* - спрашивала она, буквально, впиваясь в меня своими маленькими, мышиными глазками.
- Йес!* - обычно отвечал я, имея смутное представление о том, что от меня хотят и что мне надо ответить.
Это магическое "йес!” действовало всегда безотказно. "Миссис” покрывалась красными пятнами и усаживала меня на такой мягкий диван, из которого выбраться можно было не раньше, чем через полчаса. В то время, как мне читали в подлиннике письма Дебюсси, я с трудом держал спину, и тщетно пытался понять, почему французский композитор писал своей французской жене письма на английском.
Впрочем, иногда мы переходили на русский:
- Гарик, вы любите Вертинского?
- Нет, я люблю Марфесси.
- Увы, я всегда подозревала, что мою дочь тянет в кабак!
Вот так... А потом приходила муза, и мы все вместе пили шотландский самогон.

* Гарик, как ваши дела? Что вы думаете по поводу Брамса, например? (англ.)
* Да. (англ.)


4.

«Я встретил даму в поздний час –
пиши – пропало!..
Пиши:
две водки, ананас
и три вокзала!»

Дело было глубокой ночью… А надо сказать, что я, вообще, люблю «глубокую ночь» и, по возможности, всегда вставляю куда-нибудь это время суток. Короче, дело было глубокой летней ночью. Вокруг царила тишина. Вот уже целый час, как у соседей с верхнего этажа закончился «танец с саблями», а в смежной, с моим кабинетом, комнате на удивление мирно дремала Муза. Как и положено в ночных рассказах, тишину нарушали лишь настенные часы, показывая, ввиду севшей батарейки, австралийское время.
Именно в это самое, неправильное время, я и признался в любви! Я давно собирался это сделать, но сейчас, когда за окнами горела огнями она, моя ночная Москва, откладывать было нельзя. И, как говорят в таких случаях, тотчас взялся за перо.
- Я люблю тебя, Москва! - это первое, что я написал и… остановился, потому что понял – такую любовь мне на руки не поднять. Но я не отступил и нашёл что-то близкое. Не блоковская Незнакомка, конечно, но всё-таки… Она!.. Нетрезвая, на тонких длинных каблуках, со сбившейся на ветру дорогой причёской и распахнутыми для объятий руками так, что туда могло бы поместиться всё, что угодно, и не только "площадь трёх вокзалов”!
- Я встретил даму в поздний час, пиши-пропало!..
То ли от избытка впечатлений, то ли от полноты чувств, но на большее меня, увы, не хватило! Замерев от восторга, я ещё какое-то время продолжал бегать глазками во все стороны и шевелить ртом в поисках продолжения, но всё без толку. И тогда я сдался. Меня потянуло ко сну.
Ничего не попишешь! Дело-то, как я уже говорил, было глубокой ночью! Такой глубокой, что, в отдельных её местах, уже начинало просматриваться утро.
- Я люблю тебя, Москва!..


3.

«Повалился дворник боком,
не успев посторониться -
сверху кто-то, ненароком,
бросил пить и материться.»

Дворник – это особенный персонаж, потому что, фактически, он – первый иностранец, которого я встречаю, когда выхожу за границу своей квартиры. Он меня не понимает, я его, а виной тому языковой барьер. Что ни скажи – только смеётся.
- Доброе утро, любезный!
Он смеётся.
- Вот… с коллегой по работе всю ночь книжку редактировали. Зовут Маша.
Он смеётся.
- Она тоже, как и я – деструктивист и сторонница чистого искусства. 
Он смеётся.
- Я коллегу провожу, а если придёт издатель, скажите, что я здесь неподалёку. Пусть он подождёт. Зовут Света…
Мы уходим, а он всё смеётся, хотя пришедшему «издателю» честно докладывает, что «артист, мол, просил вас подождать». 
Почему он считает меня артистом? Я же говорю – языковой барьер. Когда с верхнего этажа кто-то выбросил пустую банку из под пива, он устроил такой перфоманс на своём языке, что даже местные бомжи целый месяц не показывались в нашей округе.


2.

«... Вроде ведьма не женщина вовсе,
да и Вий не мужчина вовеки…
Так зачем же он панночку просит:
«Поднимите мне… в кои-то… веки!?»

Что-то захотелось мне эдаким размером… и всё тут! Строгий и тянет исполнять с завыванием. Так и слышится в нём голос нашей училки по русскому языку и литературе. У неё, что ни классик был, всё будто «каменный гость» по лестнице... Бах-бах-бабах!.. Каждый «фундамент с крайним углом», «памятник прогрессивной мысли» и настолько «живее всех живых», что того и гляди сейчас в класс зайдёт и за что-нибудь огреет вдоль спины.
- Бе-ля-ев! Оставь свои комментарии при себе! – останавливала меня училка. – Если будешь болтать, я тебя выставлю за дверь!
И выставляла… Потому что всё равно не молчал. Ну, а как иначе, если тебя то и дело пересаживают с первой парты на «камчатку» и чуть ли не на каждом уроке грозятся выставить "неуд” в четверти? Вот и боролся. Почти как классик, то есть "бах-бабах!..”. И неважно, что училку это выводило из себя, главное, что девчонки вокруг от этого приходили в неописуемый восторг.
- К нынешнему сезону механизаторы подготовились, как никогда... - начинался диктант.
- Как никогда не готовились, так никогда и не будем, заверили нас... - продолжал я.
Бах-бабах!..
... Но однажды в классе стояла гробовая тишина. «Народные традиции в творчестве Гоголя», да ещё в присутствии проверяющих из РОНО, просто размазали всех по стенкам. 
Ни шелохнуться, ни списать!.. Напротив меня не то спит, не то подглядывает, какой-то тип с бородой, а рядом с ним – немигающий, как у мумии, вгляд училки.
- Можно спросить, Оксана Николаевна?
- Что тебе, Беляев, опять не понятно?
- Вроде ведьма не женщина вовсе…


1.

«Я мыло выменял на шило
и думал – выгода в кармане…
Теперь хожу, дурак, без мыла,
хотя и с шилом… возле бани!»

Понятно, что это про мое поколение? Нет? Ну, тогда это про полярников, которые ищут на экваторе пингвинов.
Позвонил мне мой бывший учитель по «культпросвету» Б.
- Как живешь, Игорь? – спрашивает.
- Как вы учили, так и живу! – отвечаю.
- Значит, фигово! – вздыхает учитель.
- Ну, а вы как, Вячеслав Алексеич? В смысле жизни…
- Да, вот, тоже… как учили…
- Значит еще хуже! – теперь вздыхаю я.
И оба молчим, и оба понимаем – о чём. Пять минут, полчаса, час...
Вот так, без слов, без титров и комментариев...
Потому что умеем! Потому что нас этому учили!
Такие же, как мы – с шилом!


0.

Отеческое предупреждение
«Машины, виллы, «Оскар», «Грэмми»,
курортный бизнес на Майорке…
Вот что, сынок, бывает с теми,
кто не учился на «пятёрки»!..»

Если бы я был более внимательным, я бы заметил, что стою на остановке и жду автобуса, и что человек, копошащийся внизу меня – мой сын. Ему три с половиной года, и он складывает что-то из палочек и камешков на асфальте. Маленький «человек внизу» никуда не спешит – он занят делом, а я хожу взад-вперед, потому что боюсь опоздать…
Наконец, происходит неизбежное. Увы, я прохожу прямо по картине, что внизу меня!..
Трещат сломанные палочки и рассыпаются камешки под подошвами ботинок…
Картина испорчена!..
С ужасом, ожидая детской истерики, я торопливо начинаю оправдываться перед "художником”, но в ответ, неожиданно для себя, слышу нечто обратное, даже весёлое…
- «Ничего страшного!..» - улыбается «маленький человек».- Просто теперь эта картина будет иметь другое название!..
Если б я был более внимательным, я бы заметил, что «маленький человек внизу» за свою маленькую жизнь не прочёл ни одной умной книжки, поскольку вообще не умел читать. Больше того, самую большую книгу из моей библиотеки он всегда использовал в качестве ударного, по моей голове, инструмента!